«Об этом раньше не говорили»: скрипачка Динара Базарбаева-Сахаман о харассменте и новой женской эпохе

Динара Базарбаева-Сахаман – солистка Казахской государственной филармонии имени Жамбыла, её жизнь – не только сцена и аплодисменты, но и постоянное совмещение. Концерты, репетиции, дом и быт. За красивыми выходами в платьях – другой опыт, о котором раньше не говорили вслух.

В интервью Галие Байжановой Динара вспоминает, как сталкивалась с харассментом, и объясняет, почему сегодня об этом уже невозможно молчать, и рассуждает о том, каково быть женщиной в современном музыкальном мире.

– Динара, каково быть солисткой старейшей филармонии Казахстана – филармонии им. Жамбыла?

– Это честь и настоящая гордость. Моя мечта с самого детства. По коридорам этой филармонии ходили великие люди, на этой сцене выступали наши гении. Мои коллеги, уже ушедшие и ныне работающие, задавали и задают высокую планку, а наш слушатель всегда получает фирменное качество исполнения. Я чувствую, что могу развиваться здесь и открывать для себя новые горизонты в творчестве, как бы громко всё сказанное ни звучало.

– А солистка и первая скрипка – это одно и то же? Вы – первая скрипка?

– Я - солистка, то есть выступаю соло, но солистов может быть много. А первая скрипка, её ещё называют концертмейстером, может быть в симфоническом оркестре. Если меня приглашают играть туда, я могу быть и в группе первых или вторых скрипок, и концертмейстером тоже. Так что это зависит от произведения.

– Думаю, о музыке с вами говорят часто. Мне хочется поговорить о том, насколько сложно быть женщиной в музыкальной профессии?

– Быть женщиной нигде не легко: ни в бизнесе, ни в политике, ни в искусстве. Потому что с женщины, даже с той, которая всегда на публике, не снимается бытовая нагрузка. Одна моя подруга как-то сказала: «Я бы хотела быть твоей женой». Мы посмеялись, конечно. Но ведь правда – ты и работаешь, и зарабатываешь, и при этом дома всё равно всё на тебе. Если бы я была мужчиной, я бы, скорее всего, просто работала, приходила домой и отдыхала. А наши женщины так не могут. Мы всё равно держим на себе дом, быт, организацию жизни. И это параллельно с профессией, которая требует огромной отдачи.

– Вы ведь замужем за режиссёром Айдыном Сахаманом («Дос-Мукасан») – у вас обоих профессии, требующие партнёрской поддержки. Кто в доме звезда, а кто уступает?

– В семейной жизни, в которой есть две очень капризные личности, самое важное – забить гвоздь возле входной двери. Для чего? Чтобы вешать корону при входе. Мы стараемся не приносить работу домой. Когда нужно – конечно, помогаем друг другу: если мне нужна помощь, он помогает, если ему – я. Например, бывают концерты, где я физически не могу утащить весь свой инвентарь, тогда он подключается, но не всегда, потому что у него съёмочный процесс и графики часто не совпадают. Хотя мы стараемся.

Понимаете, нет же какой-то универсальной модели семьи, это не какой-то шаблон. Мы – живые люди и семья – это всегда работа над собой и над отношениями. В любом союзе есть сложности, не бывает лёгких союзов. Союз – это, в принципе, преодоление.

– Расскажите, чувствуете ли вы себя в безопасности в «музыкальном мире»? Меня поразил фильм «Тар» с Кейт Бланшетт, там она играет дирижёрку, которую обвинили в харассменте. Есть ли у нас случаи злоупотребления властью?

– Есть, как и везде во всём мире. В моём случае было много ситуаций, когда мужчины позволяли себе лишнее. Это были и дирижёры, и коллеги. Причём это происходило ещё тогда, когда я была студенткой. Но сейчас этого всего гораздо меньше.

– А что тогда произошло?

– Не знаю, стоит ли это рассказывать. Но из самого ужасного, был у меня такой случай много лет назад –мы ехали в поезде на гастроли, со мной ехал коллега, который был лет на двадцать старше. Он был пьян. Я лежала на второй полке, он что-то от меня хотел и просто стащил меня вниз и потащил за собой. Я даже не понимаю, как не упала. И чтобы он отстал от меня, мне пришлось с ним драться! Это на первый взгляд я добрая и нежная. Но если надо, могу и по-другому поговорить.

– Какой ужас, вы рассказали об этом на работе, потом продолжили с ним работать?

– Нет, ничего не рассказала. Тогда не было интернета, не было возможности об этом рассказать. Молодая девочка, поезд – кто что докажет? Я до сих пор его вижу, наш музыкальный мир тесен. И видно, что он помнит эту ситуацию, видно, что он сожалеет. Но тогда это было очень страшно.

– В мире музыки всегда благоговеют перед талантами, а если этот талант окажется «харассером», ваше отношение изменится?

– Не знаю, как бы я отнеслась к харассеру сейчас, но с талантливыми людьми, которые много себе могут позволять, я работала. И, наверное, смогу работать. Просто нужно выстроить границы: работа – одно, всё остальное – другое. Ты с ним работаешь, взаимодействуешь по делу, а дальше – дистанция. Необязательно же с человеком дружить или соприкасаться на личном уровне.

Сейчас, кстати, стало легче, потому что появилась гласность – это сдерживающий фактор. Люди меньше себе позволяют, потому что понимают, что это может стать публичным. Любой человек может достать телефон, снять, выложить – и всё. Это сильно изменило поведение. Поэтому сейчас в каком-то смысле безопаснее.

Но для своих личных проектов я подбираю достойных людей, с которыми у меня замечательные отношения, при этом они, безусловно, талантливы.

– Существует ли в скрипичном мире соперничество, как в спорте или шахматах?

– Конечно, но я стараюсь в этом не участвовать. Я этим «наелась» в детстве. И мне этого достаточно. Сейчас я стараюсь избегать сравнений и конкуренции.

– Что значит «наелась в детстве»? Это было между детьми?

– Даже не столько между детьми, сколько между родителями. Я училась в школе, где было очень сильное соперничество, и оно шло именно от родителей. Это были целые коалиции: «мой ребёнок сыграл лучше», «у моего сложнее программа», «у моего инструмент круче». Родители через детей реализовывали свои амбиции. И это создавало довольно токсичную атмосферу.

– Это повлияло на вас?

– Да, конечно, это дало определённый опыт – ты учишься конкурировать, выдерживать давление. Но я не могу сказать, что мне это нравится. Поэтому сейчас, если меня начинают с кем-то сравнивать, я просто в этом не участвую. Я не пытаюсь никого обогнать или догнать. Я иду своей дорогой и в своём темпе.

– Серьёзная музыкальная школа закаляет человека?

– Безусловно. Если ребёнок проходит через конкурентную систему, как, например, в специализированных музыкальных школах, это даёт совершенно другой старт. Потому что он с детства привыкает к дисциплине, к работе, к конкуренции, к пониманию, зачем он что-то делает. И это потом сильно влияет на жизнь.

– Вы свою дочь тоже отдали в музыку – не жалко было?

– Если жалеть ребёнка, ничего не получится. Но при этом мы не давили. Мы пробовали разное: спорт, танцы, вокал. В итоге она сама выбрала инструмент, играет на альте. Это было её решение. Сейчас она учится в Гонконге. Она сама захотела, сама поступила после школы. Там есть Баптистская консерватория, у них сильная музыкальная программа.

– Сложно ли совмещать профессиональную карьеру музыкантки и воспитание ребёнка?

– Я не могу сказать, что это сложно. В моём случае я родила, когда ещё была студенткой, и я просто организовала процесс: у меня была няня, которая мне помогала, я же занималась ночами, хватило сил не бросить. Для меня это выглядело как задача – есть вот такие обстоятельства, есть цель, есть способы справиться. Но при этом я понимаю, что не у всех это получается. Да, у меня получилось, но, как говорят в цирке, не пробуйте это повторить в домашних условиях. Были девчонки, которые пытались идти так же, но в какой-то момент говорили: «Нет, я не осилю», – и выбирали только ребёнка.

– Давайте в завершение ещё об одной женской теме поговорим. Когда вы выступаете соло, вы ведь всегда продумываете образ – всегда в красивых платьях. Это просто соблюдение дресс-кода или что-то большее?

– Думаю, это важная часть атмосферы. Ты выходишь на сцену, и ты должна создать впечатление. Люди ведь приходят не только послушать, но и посмотреть. Наверное, любой концерт – это в каком-то смысле шоу. Если ты выйдешь просто в джинсах и кедах, эффект будет другой. Хотя, возможно, если это будут какие-то особенные кеды, блестящие, тогда это тоже может сработать. Но в классической музыке всё-таки есть ожидание определённого уровня визуального впечатления, и ты это учитываешь.

– Для каждого выхода у вас новое платье?

– Я не люблю шопинг. Но платья – это отдельная история, у меня их очень много. Это, наверное, единственное, что мне действительно нравится покупать. Концертное платье не так-то просто подобрать, ведь оно должно быть красивым, эффектным, но при этом удобным. Последний пункт вообще самое главное. Есть платья, в которых ты можешь сыграть максимум три минуты, а есть те, в которых можно спокойно стоять полтора-два часа. И это огромная разница. Бывают ослепительные вещи, но они просто физически не подходят для работы.

Однажды я сшила платье, и на примерке все выглядело отлично и комфортно. А когда я вышла на сцену, то уже через 15 минут поняла, что не могу поднять руку – оно было тяжёлым, полностью в стразах и висело на одной лямке, что создавало дополнительный вес. У меня был перерыв полторы минуты, я забежала за кулисы и мне просто отрезали эту злосчастную лямку. Дальше я играла уже на одной. Играть в тяжеленном платье со стразами полтора часа было бы очень непросто.

– Стразы и декор – это вообще допустимо для академической сцены?

– Нет каких-то строгих правил. Вы видели, в каких платьях выступает китайская пианистка Юджи Вонг? Они у неё очень яркие. То есть чёткого дресс-кода нет, но ты всё равно понимаешь, что вот это уместно, а это – нет. Есть, конечно, совсем откровенные варианты, в которых днём играть странно. Но в целом, можно многое, если это выглядит органично и вам самой комфортно. Недавно был юбилей 90-летия филармонии, и мне сказали: «ты должна быть просто «вау». Все платья, которые у меня были, не подходили. Мне решили взять  платье в аренду. Опять же, когда я его померила, было все замечательно. Но когда я начала играть, поняла, что стразы колют. К концу концерта они мне просто все изрезали, у меня даже были такие мини-ранки.

– Ничего себе... А работа скрипачки тяжела физически?

– На самом деле нет. Скрипка весит немного, да и вес её совсем не ощущается, если правильно поставлена техника и ты играешь с 5 лет, то ты не чувствуешь нагрузку. Есть специальная постановка, которая минимизирует усилия, и тогда ты не устаёшь от самого процесса игры. Устаёшь больше от подготовки, от концентрации, от количества часов, а не от того, что держишь инструмент.

— Мозоли от инструмента бывают?

– Бывают и мозоли, и так называемое «скрипичное подбородье» – такая шероховатость на шее, у кого-то оно более выраженное, у кого-то – менее. У меня оно небольшое. Косметологи, кстати, всё время пытаются это убрать, но я не трогаю. Это ведь часть профессии.

– В начале интервью вы сказали про боль всех женщин – быт. Вы сами занимаетесь домом? Готовите, убираете?

– Да, конечно. Я люблю готовить. Причём я даже не люблю есть где-то вне дома: если и заказываю что-то в кафе, то только то, что сама не умею готовить, а это сложно найти. У меня с детства так: дома был строгий порядок – кто за что отвечает, кто моет посуду, кто готовит, кто убирает. И это осталось. Я всё делаю сама. Убираю, готовлю.

Если совсем нет времени, могу заказать клининг, но в целом я не люблю делегировать, потому что я противная в этом смысле, я не доверяю и мне важно, чтобы всё было так, как я хочу.

#интервью #личность #мнение #скрипачка #солистка #харассмент #женщина

✅ Подписывайтесь на https://t.me/ayel_kz